Гниющий владыка Империума / The Carrion Lord of the Imperium (рассказ)

WARPFROG Гильдия Переводчиков Warhammer Гниющий владыка Империума / The Carrion Lord of the Imperium (рассказ)
Автор	Аарон Дембски-Боуден / Aaron Dembski-Bowden
Переводчик	Йорик
Издательство	Black Library
Серия книг	Ересь Гора: Осада Терры / Horus Heresy: Siege of Terra
Входит в сборник	Эпоха Разорения / Era of Ruin
Год издания	2025
Подписаться на обновления	Telegram-канал
Обсудить	Telegram-чат
Скачать	EPUB, FB2, MOBI
Поддержать проект

I

Я был там, когда Прометей украл огонь у богов.

Гаэдо бы отчитал меня за выбор слов. Ра бы печально улыбнулся, как обычно. Самонас — вздохнул, назвав всё это мелодрамой. Конечно, если бы они здесь были. Был живы.

Но я был там, как и они, в день когда наш царь сделал то, чего Ему не следовало. Мощными аппаратами искусственного насилия Он погрузил Свою метафизическую руку в царство за пеленой реальности. И когда Он убрал Свои щупавшие пальцы, всё ещё опалённые после прорыва барьера измерений, взгляду предстал огонь. Божественный и пагубный свет.

Тогда мы спросили, как и спрашиваешь сейчас ты, тот же вопрос, которым будут задаваться в сгущающейся тьме тысячелетий.

Зачем?

Понимаешь, нас было недостаточно.

Каждый из нас воплощал собой годы труда телотворцев. Каждый был индивидуальной работой, плодом тщательно просчитанных замыслов. Во время войны мы были Его стражами, а в годы смятения — Его совестью. Но нас было недостаточно для создания империи. Нас было всего десять тысяч душ. Если представить песнь Галактики как ревущий хор сотен миллиардов звёзд, то наше существование будет не громче шёпота.

Уже сейчас ходят грязные сплетни о достигнутом соглашении, заключённом договоре, а может быть — и тут всем следует обратить внимание на выбор слов — скреплённом клятвой пакте. Но в ту полночь я не видел никаких ухмыляющихся божков или пляшущих духов, предлагающих нам порченные души. Лишь машины. Механизмы, взятые из позабытых времён, когда человечество творило чудеса, перед которыми меркнут наши самые великие достижения. Наш царь не изобрёл ни их, ни Его Золотой Трон. Его гений заключался не в творении, а в воссоздании. Его мастерство заключалось в раскапывании истин и обещаний прошлого, возвращении их в тусклый свет настоящего. Его видение золотого будущего человечества покоилось на техноархеологических костях прошлого.

Увиденные мной машины когда-то были начерчены на пергаменте и лишь потом развились до сотканных из мерцающего света гололитических схем, парящих в затхлом воздухе катакомб Дворца. Прежде для управления ими требовался Изуверский Интеллект, сотворённый во времена, когда роботы могли рассуждать и мыслить, наш же царь сшил вместо них биотехнические системы, объединив искусства инженерии и некромантии.

Я не знал, как работали те машины. Никто из нас не знал. Мы знали лишь их предназначение. Их не только произвели, но и зачаровали. И это мы тоже знали.

И поэтому мы собрались. Не все. Даже не большинство. Лишь немногие, те кто волей случая, замысла или удачи оказался рядом. Другие, те из Десяти Тысяч, кому наш царь доверял больше всех прочих, уже излили ему свои сердца и умы. Время пришло. И поэтому мы собрались в освещённой искрами мгле, где огонь факел не разгонял мрак, а скорее колол.

И все как один мы сказали ему…

Нет.

Послание I:I, «Повелитель Человечества», написано рукой Диоклетиана Короса

— Люди, — сказал Константин, никогда не говоривший первым и привыкший сказать последнее слово. В эту ночь его лицо не было лишено чувств. Здесь не было смысла разыгрывать маскарад, предназначавшийся для совсем других слушателей. Его голос не звучал сурово и невозмутимо, не было тона человека, ждущего от подчинённых внимания и повиновения. Слышалась страсть. Он действительно верил во всё, что говорил.

— Народ, — продолжил он, выдавая теплившуюся надежду. — Народ Империума.

Мы все слышали его довод прежде. Многие с ним соглашались. После слов Вальдора Амон кивнул. Он был одним из Трёх Сотен, как и все собравшиеся здесь в стрекочущем и лязгающем сердце Имперских Подземелий. Император всегда прислушивался к словам каждого из Десяти Тысяч, но Трём Сотням он позволял большее. При выборе во внутренний круг Императора были важны не звания или боевые почести, а нечто другое. Впрочем, никто из кустодиев не знал, что именно. Лишь то, что они были избранными среди избранных.

— И мы поведём их, — сказал царю Амон. — Десять Тысяч поведут в бой армии Империума.

Амон нравился всем собравшимся за привычку говорить всё прямо, с братской честностью. Его голос звучал так же пылко, как у Константина, был полон всё той же убеждённости в своей правоте.

Ра же являлся одним из Династов, называемых Владыками Терры с улыбкой, которая в зависимости от говорившего могла быть и доброй, и недоброй. Он был сыном одного из самых ярых врагов Империума, забранным у родителей в наказание за их грехи, выросшим и возмужавшим среди отборных воинов Империума. Как и Константин, как и Амон, Ра был одним из первых кому выпала честь надеть доспехи кустодиев и хладное золото.

Он отводит взгляд от машин, искрящих и стучащих в креплениях. И мягко поддерживает Константина и Амона, ведь пусть на поле боя голос Ра и гремит, выкрикивая приказы, он никогда не оспаривал волю своего царя столь же непреклонно, как некоторые из собратьев.

Высказываются и другие. Все. Их возражения и обещания разносятся эхом по великому залу над фоновым шумом машин, прогрызающих путь сквозь барьер. Диоклетиан слушает их, не сводя взгляда с царя.

Ему странно, что здесь лишь его золотые собратья, пусть он и не понимает причин. Впрочем, не он один такой. Чувство незавершённости терзает многих кустодиев, словно они лишь половина целого. В будущем когда начнётся Великий крестовый поход и Империум будет покорять миллион миров своего сердца, к Легио Кустодес присоединятся другие, столь же отличные от человечества, как и они. Они обретут и единство, и синергию, которую не могли даже представить. Лучшие генетические создания Императора и его рождённые без душ воительницы вместе станут Его Когтями. В грядущие десятилетия Диоклетиан будет служить бок о бок с Керией Касрин, давно привыкнув трактовать её мысли по мимолётным изменениям выражения лица, знать что она скажет по сплетению пальцев в воздухе в сложных мыслезнаках.

Но здесь и сейчас грядущие ночи были такими далёкими. Из всего Безмолвного Сестринства существовала лишь Дженеция Кроле, ещё не вырезавшая свой язык. Она стояла поотдаль от Императора, её ощущали все, но замечал никто. Кустодии знали, что она где-то рядом, воспринимали её как беспокоящую пустоту, словно слова на странице, на которых невозможно сосредоточиться. Предложение, смысл которого не понимаешь, даже прочитав три раза.

Наконец, высказав все возможные возражения и предложив все мыслимые альтернативы, кустодии умолкли так же, как их безмолвная сестра.

И Император повернулся к единственному ещё не заговорившему из Трёх Сотен.

— Диоклетиан, — сказал Он, голосом, который Его ненастоящие сыновья однажды назовут добрым, неблагим, спокойным, сердитым, разнящимся и по тону, и по громкости. Диоклетиан же слышал лишь усталость.

Дио не знал, что сказать. У него не было ни проникновенной уверенности Константина, ни склонности Амона в нежданным доводам, ни поэтической искренности Ра. В такие мгновения неловкой тишины Диолектиан гадал, достоин ли он на самом деле места в Трёх Сотнях. Задумывался, не совершил ли его царь ошибку, избрав его.

На него глядели все. Ожидая его слов. Ожидая, что он присоединится к хору клятв, что их клинков будет достаточно, что кустодии поведут армии Империума в битву, и армии эти будут состоять лишь из людей. Не зачеловеческих легионов. Без всяких богоподобных генералов. Что все эти труды, все эти машины на самом деле не нужны.

«Не нужно этого делать, — мог сказать Диоклетиан. — Не нужно похищать эссенцию варпа. Не нужно создавать этих существ, этих… примархов».

Вместо этого Диоклетиан произнёс вслух правду, как и всегда отвечал Императору, как и всегда отвечали кустодии. Но в ту ночь он сказал другую истину, не ту что остальные.

— Не думаю, что мой ответ важен. — Дио опёрся на копьё, склонив голову перед создателем. — Не думаю, что важно что-либо сказанное нами. При всём уважении, мой царь, я думаю, что вы всё равно сделаете всё по-своему.

II

Бессмертие.

Вот величайший дар, и у меня нет желания разубеждать глупцов, считающих вечность лишь бременем. Человечество всегда стремилось утолить свои тревоги фантазиями о том, что ждёт их после завершения жизни, и людей сложно уважать за желание согреть свои души ложью.

Я стараюсь их не осуждать. На самом деле. Но я так устал от их молитв.

Я так устал слышать, как люди кричат, орут, бормочут и шепчут о посмертии одесную Императора. Их молитвы доносятся до наших ушей даже здесь, растекаясь, распространяясь словно зараза веры, поглощающая весь наш вид. Я не хочу их просвещать и дело совсем не в злобе. Но во имя человека, в котором они видят бога, я хотел бы, чтобы их завывания смолкли.

Мы знаем, что происходит, когда душа покидает тело. Удачливых ждёт быстрое забвение. Неудачливые же навечно становятся игрушками демонов. Такова фундаментальная истина о реальности, которую наш царь никогда не желал открыть Своим подданным.

Мы не умираем так, как другие существа. Мы не стареем, как смертные. Для нас смерть это несчастливый поворот событий, а не неизбежность. Конечно, нас могут убить. И многие погибли. Но всё равно мы, кустодии, воплощаем собой вершину достижений генетической археонауки. Служившая в лабораториях Подземелий женщина провела всю свою жизнь, исследуя мою кровь, и она состарилась и умерла, так и не заметив никаких изменений в частицах под моноскопом.

Мы так долго не знали, можем ли мы вообще стареть. Астартес могут. Их генетический код всегда был несовершенным, ведь они — результат массового набора. Но мы достигали здорового среднего возраста, а затем погружались в… безвременье. Возможно ли, что при нашем создании применялось некое временное колдовство? Нечто неуловимое, скрываемое нашим царём даже от нас?

Мы в это не верим. Мы — не примархи, сотворённые из похищенной эссенции и попранной метафизики. В нас нет заложенного с самого начала изъяна.

Среди нас есть те, кто считает, и не без причины, что мы не стареем, пока мы рядом с нашим царём. Что нечто связанное с ним, с Его телом и душой, даёт нам бессмертие. Никто из нас не покидал Императора на достаточно долгое время, чтобы это проверить. Никто из тех, кто вернулся.

Что конечно же вызывает вопросы, на которое лучше ответили бы такие как Константин, Гаэдо или Ра. Возможно ли что часть нашей натуры, нашей верности, основана на эгоизме? Бессмертие — наше, но лишь пока наш царь жив? Да, такими тайными вопросами мы задавались с самого сотворения, таковы философские дилеммы, которые мы иногда задавали своему царю.

Я никогда его об этом не спрашивал. В лучшие времена я нёс свой приземлённый взгляд на мир, как награду. Я говорил Ра, что меня не заботят ответы. Но теперь, шагая по катакомбах, я иногда ловлю себя на раздумьях, какие никогда не приходили мне в позабытые дни в голову: если Он скрыл природу реальности от людей, и истину о старении от астартес, то какие великие и мрачные секреты Он мог скрыть от нас?

Молчал ли я потому, что доверял своему царю, или же никогда не задавал Ему вопросов, боясь, что Он может ответить?

Послание V:IV, «Повелитель Человечества», написано рукой Диоклетиана Короса

Это были их первые похороны. И они не знали, что делать.

Десять Тысяч знакомы со смертью, и так образованны, что могут вспомнить до мелочей погребальные обряды бесчисленных культур. Но у них нет собственных похоронных ритуалов, ведь прежде ни один из них не умирал. Прежде у них было лишь академическое знание о возможной смерти. Саггитар первым получил смертельные раны, и в его умирающее тело установили алхимические и технические системы жизнеобеспечения, а затем погребли в колыбели-саркофаге дредноута. Он часто дремлет, чтобы облегчить бремя фантомных болей разума. Но он всё ещё жив. В некотором роде.

После Саггитара были и другие. Мориты. Живые, смертельно раненные, но выдернутые из могилы и всё ещё продолжавшие сражаться.

Но Ксеркс мёртв. На самом деле мёртв. Как им отметить утрату одного из своих?

Они обступили его тело, скрыв от взгляда других. Странно, но с самым большим пониманием к потере кустодиев отнеслись солдаты Имперской Армии. После победы они заботятся о раненых и собирают погибших. Возможно, это и печальная обязанность, но вполне привычная для людей. Поэтому они не тревожат кустодиев, чувствуя, что сегодня произошло нечто действительно важное.

Но у Легио Категис нет манер. Воины Громового легиона крутились вокруг, задавая вопросы и говоря что-то примирительное, не понимая, что кустодес не хотят их слушать. Прото-Астартес ушли прочь лишь после вежливых отказов и временами бессловесного ворчания.

Диоклетиан стоит вместе с Джахазой и Микорианом, двумя из «Владык Терры» Ра, драгоценных Династов Императора. Гаэдо смотрит на тело, точнее то, что от него осталось, на разорванное мясо и разбитые золотые пластины. От одного взгляда на труп по коже Дио бегут мурашки. Он не боится крови и не чувствует отвращения, вот только само существование трупа кажется ему… неестественным.

Ра и Амон тихо говорят что-то поодаль, и их доспехи горят будто янтарь в тусклом свете заходящего солнца. Диоклетиан слышит их, но не хочет присоединиться. Следует ли вернуть тело во Дворец? Воздвигнуть курган? Сжечь останки? И если так, то на отдельном костре или положить его вместе с павшими бойцами, чтобы он обратился в пепел вместе с ними?

Конечно, есть и вопросы политики. Некоторые их уже задали. Люди почувствуют, что им оказали почесть, если кустодий сгорит на одном костре с мёртвыми солдатами. Следует ли оказать им эту честь? Следует ли Десяти Тысячам принять их мораль во внимание? Хотел ли этого Ксеркс? И если хотел, важны ли пожелания мертвецов?

Диоклетиану нечего им ответить. Он едва может поверить, что смотрит на труп.

Потом, когда новые чувства уступили место привычным реальностям пополнения припасов, сбора солдат и посадки десантных кораблей и сотен других аспектов перемещения целой армии, Диоклетиан подошёл к Константину. Они всё ещё были на поле битвы, и их сабатоны были вымазаны в кровавой грязи клочка земли, которую кустодиям приказали покорить.

Впрочем, сначала он не стал подходить. Константин стоял близ утёса, глядя на раскинувшуюся внизу панораму, на осыпающиеся серые дома и колонны дыма, тянущиеся к облакам. Вальдор не двигался, наблюдая за последствиями согласия. Обломки. Пожары. Смерть культуры, осмелившейся противостоять драгоценному Единению. В конечном счёте, это была бы прекрасная картина: капитан-генерал, первый из их рода, властный, задумчивый и одинокий.

В тишине вдали от всех и вся Диоклетиан услышал тихий чувственный напев. И отвернулся, осознав, что пришёл не вовремя.

— Дио.

Услышав своё имя, Диоклетиан повернулся обратно. Теперь Константин смотрел на него, и в глазах капитана отражался дух, которого никогда не увидят враги Империума.

— Я не хотел тебя потревожить, Кон.

— Всё в порядке. — Промедление, достаточное для трёх ударов сердца. Когда же Константин заговорил вновь, в его голосе слышалось что-то неуловимое, ироничное. Почти позволяющее капитану выглядеть человеком. Почти. — Полагаю, ты меня слышал.

Теперь уже помедлил Диоклетиан, подбирая слова.

— Я не знал, что ты умеешь петь. Слова звучали… печально.

Слово не подходило для описания, и он знал это, но ни одно другое не прозвучало бы точнее. Ра бы сказал что-нибудь вроде «Они звучали как меланхолия, как оплакивание никогда не наступившего будущего», но едва ли наступит день, когда Дио будет говорить так. Вечно искренний Ра всегда разговаривал задумчиво, обдуманно. Диоклетиан же подозревал, что даже если попытается это изобразить, в словах не будет мудрости.

— Это погребальный гимн, — кивает Константин, почёсывая небритый подбородок. Диоклетиан — один из Десяти Тысяч, что всегда стремятся быть гладко выбритыми, Константин же всегда выглядит так, словно не прикасался к бритве день или три. — Век назад в Нордафрике обитало племя. Абары. Ты о них знаешь?

Диоклетиан знал, пусть и не сражался в поглотившей их войне.

— Я читал о них в архивах Дворца. Кочевники с Зу’харских просторов. Матриархальные. Спиритуалисты. Посвятившие себя поклонению предков.

Константин снова кивнул.

— Они пели такие гимны, сжигая погибших, — на миг его тёмные глаза обратились к омрачённому небу. — Они верили, что их слова вместе с пеплом близких унесёт ветер, и с благословениями живых мёртвые отправятся в загробное царство.

Диоклетиан никогда не испытывал особого интереса к изучению истории.

— Удивительные язычники.

— Сарказм — острый нож, Дио, — улыбнулся Константин. — Не порежься.

Фырканье Диоклетиана — самое близкое подобие смеха, которое он издаст в те дни. Он ничего не говорит, но Константин чувствует незаданный вопрос, тот ради которого Дио и подошёл на самом деле.

— Спрашивай же.

Диоклетиан показывает на запад, на грозный золотой десантный корабль, широко раскинувший крылья на опалённой земле. Но прежде чем он задаёт вопрос, Константин улыбается вновь.

— Ах да, — говорит Первый из Десяти Тысяч.

Дио всё равно спрашивает.

— Почему Он не скажет нам что делать? — В его голосе звучит нечто, не такое уж далёкое от усталого раздражения, придающее пыла любопытству. — Почему он не сказал нам, что делать с телом Ксеркса?

Он видит по глазам капитана, что тот тоже не знает ответа. Что есть у Константина, как и всегда, так это ещё больше вопросов.

— А когда Он вообще говорил нам, как отвечать на зов внутреннего голоса?

— Угх. Ты говоришь словно Малкадор. Перестань пытаться вразумить меня. Просто ответь.

Константин вздыхает, ища правильные слова или хотя бы не совсем неправильные.

— Я не знаю, — наконец, признаётся он, — и ты знаешь, что я не знаю. Возможно, что Он держится в стороне, потому что Он понимает, что для нас это монументальное событие. Или же Он уже размышляет над логистическими вопросами Своей следующей войны, и чувства Его творений Ему совершенно безразличны.

— Ты не сказал ничего, что о чём я не подумал, — сердито глядит на него Диоклетиан.

— Думаю, сказал, — отвечает Константин с безграничным терпением. — Дио, не важно, почему Он оставил нас сейчас наедине. Важно лишь то, что Он оставил.

У Ра есть слово для таких разговоров об их царе. Это слово — «невыносимые», и Дио скрипит зубами.

— Мы — те, кто будет решать, — говорит Константин. — Так давай же примем решение.

Диоклетиан подходит к утёсу над мёртвым городом, и два светских полубога начинают обсуждать обычаи язычников. Они ищут среди них подходящие ритуалы для почтения памяти первого из их погибших собратьев, зная, что сделанный ими сейчас выбор заложит прецедент для поминовения второй, третьей и всех прочих жизней, которые они отдадут в долгой войне своего царя за душу всего вида.

III

Говорят, что почти никто из Десяти Тысяч не видит снов. Биологические и психологические причины этого мне неизвестны, впрочему у онейроцистов при дворе моего царя есть теории о необходимости снов для поддержания стабильности разума. Выжившие из Десяти Тысяч верят, что на самом деле все мы видим сны, как и все прочие разумные существа, но неизвестная особенность нашей психологии препятствует сохранению воспоминаний об активации синапсов, видных при анализе, и поэтому мы не можем вспомнить, что именно видели.

Но я могу. Когда-то Константин предположил, что Император намеренно вносил поправки в свои генетические шедевры, что наш царь незаметно влиял на ход преображения каждого из кустодиев, что позволило нам стать уникальными личностями. Не знаю, так ли это. Кон знал нашего царя так же хорошо, как вообще мог кто либо из живых существ, но я не могу представить, почему Император сохранил бы мне или дал способность видеть сны.

Однажды Император попросил меня записывать подробности увиденных мной в дрёме видений в архивах башни Гегемона. Не знаю, изучал ли Он их, когда ещё ходил среди нас, но после Его погружения на Трон, я подумываю перестать. Это скучная и надоедающая мне обязанность. Я исполнял её лишь потому, что Он попросил в эпоху, которая уже ускользает из воспоминаний смертных, становясь ещё одним бессмертным мифом.

Но я продолжаю. Это был один из немногих случаев, когда мой царь просил меня о чём-то, а не отдавал приказ Десяти Тысячам или не поручал обязанность лично мне. В тот день Он пришёл ко мне и попросил. Я знаю, что не смогу Ему отказать в здравом уме даже теперь. Даже сейчас, когда это уже не важно.

Большую часть моей жизни писцы тщательно хранили записи обо всех увиденных снах и записывали произнесённые мной слова сперва для изучения, а теперь словно святое писание. С каждым прошедшим годом в обычных научных изысканиях прибавляется религиозного подтекста, и я вижу с каким тревожащим пылом писцы, всё более верные, всё более невежественные, несут обычные свитки пергамента.

Подробности моих снов уже описаны в тысячах продиктованных текстов. В том числе и то, как они изменились, как прежде случайные включения синапсов и смешения воспоминаний и воображения сменились чем-то целенаправленным и мрачным. Здесь они не будут записаны. Замечу лишь, что когда писцы спрашивают, размышляю ли я почему мои сны сменились кошмарами, я признаю, что нет, не думаю.

Но я часто вспоминаю тот день, который их изменил.

Послание X:III, «Повелитель Человечества», написано рукой Диоклетиана Короса

Диоклетиан был в Подземелье, когда умерла мечта Императора. Он понял это в тот же миг, не из-за некоего зачеловеческого гиперчувства, но потому что по всей евразийской плите прошла дрожь внезапной муки.

Он бросился бежать по залам через толпы ошеломлённых и паникующих учёных и техников, навстречу воплям, выстрелам и грому, звукам империи, давящейся собственным невежеством. Он бежал так, как никогда прежде, вкладывая в движение каждую йоту своих сил. Он был машиной, оружием, обнажённым для грядущей битвы.

Хотя и прошло меньше минуты, к моменту когда он ворвался в центральный зал пылающий аватар Магнуса Красного уже исчез, изгнанный натиском Десяти Тысяч и осознанием собственного катастрофического успеха. И после изгнания Магнуса осталось смятение. Врата Путевой Паутины казались распахнутой раной, изрыгающей прямо в Тронный зал хаос. В реальность врывались существа, твари, для которых облик людей был лишь основой для насмешек и искажений, чудовища, восхищённые тем с каким высокомерием Магнус прорвал для них путь.

— К Императору! — кричит Константин, перекрикивая вой, кружась, рассекая и рубя. — К Императору!

Императора уже окружают пятнадцать из Его золотых стражей, один из них Константин, и Диоклетиан уже пробежал пол пути, когда Владыка Человечества взмахнул Своей рукой, сжимая пальцы будто когти, словно желая вцепиться во врата. Дио увидел крик в отчаянном взгляде своего царя прежде, чем тот сорвался с Его губ.

— В пролом! — закричал Владыка Человечества, и голос его был надломленным, потрясённым до глубины души. Голосом человека, увидевшего гибель всех его надежд.

Повинуясь своему царю, кустодии пробивались сквозь растекающуюся жижу, что оставалась от поверженных демонов. Трупов было столько, что они давили сапогами зарезанных терранских учёных и визирей, присланных марсианскими механикумами. Диоклетиан бился в первых рядах, благодаря инстинкту или удаче оказавшись рядом с Ра. Они переглянулись, шагая к вопящему порталу. По временным меркам взгляды встретились лишь на половину секунды. Достаточно, чтобы передать весь масштаб их опасений.

Раз Магнус пробился в Тронный зал, и Ад последовал за ним, есть вероятность что все имперские граждане по другую сторону врат уже мертвы. Магнус, по глупости или злому умыслу, убил за считанные мгновения тысячи учёных, собранных и с Марса, и с Терры.

Ра вонзил копьё в горло чего-то вопящего, рогатого и в конечном счёте безымянного, а затем прыгнул в портал, всего на шаг позже Константина. Диоклетиан чувствовал то же, что и всегда рядом с вратами Паутины. Что они хотят, чтобы он вошёл, и что у него нет права. Врата были брешью в сущей вселенной, столь же явной, как и варп, созданием эзотерических искусств давно вымершего вида, видевшего в законах физической реальности не что-то незыблемое, а изменчивую шутку.

Диоклетиан оглядывается, замечая как за ним строятся воительницы Анафема Псайкана, как собираются в стаи готовые последовать за кустодиями Сёстры Тишины. Он видит, как вбегают в зал его собратья, как энергетические поля копий сжигают всё ещё пытающуюся цепляться за лезвия демоническую кровь. Он видит, как учёные-жрецы Механикума включают никогда прежде не используемые протоколы, что позволяют использовать в полную опустошительную мощь самое грозное оружие. Как эти святые души несут инструменты разрушения на плечах или вытаскивают их из-под мантий непривычными конечностями.

Он видит Керию. Она дополняет его, так же как друг друга ветераны, понимающие всё без слов. В той же мере он — часть её, и эта связь очень личная, пусть и лишённая чувственности. Так же у Константина есть Дженеция Кроле, а у Дженеции — Кон. Так же как у Целии Харроды есть Ра, а у Ра — Целия.

Это не любовь. В случае многих даже не приязнь. Чувство просто есть. Связь, образовавшаяся на передовой между немногими избранными, которым доверили тайны Галактики. Связь, которая потребовалась царю, чтобы Его драгоценные творения могли знать, видеть и действовать по вопросам, неведомым никому другому в Его царстве. Эти связи будут расти в грядущем десятилетии, в годы войны, только начинавшейся в Паутине. В случае Ра и Целии связь там же и оборвётся.

Дио видит, как Керия собирает свой отряд и готовит оружие. Она замечает его в тот же миг и взмахивает рукой, будто рубя воздух мыслезнаком. «Выдержи», — говорит изогнутый взмах руки, так же как другие сказали бы «Останься жив» или «Удачи».

Диоклетиан видит всё это и осознаёт за то же время, что потребовалось бы смертному чтобы моргнуть. А в самом сердце безумия стоит Император.

Другие воспоминания об этом мгновении говорят, что Император был разъярён насмешкой судьбы или же идеально спокоен, а может быть не говорил вообще ничего. Диоклетиан никогда не обращал на эти истории внимания. Он видел то же, что запомнит навсегда: горе Императора, приказывающего Своим лучшим и самым верным воинам бросится в пролом, что само по себе причиняло ему новые муки. Дио никогда прежде не видел, чтобы Его царь плакал. Прежде он даже не знал, что это возможно, что во Владыке Человечества было достаточно человечности для настолько естественной реакции.

Диоклетиан поворачивается к вратам. Их чуждый свет воет, растекаясь по его доспехам.

И шагает внутрь.

IV

Если и есть вопрос, над которым размышляли больше всех прочих, на ответы на который пролились океаны чернил, то вот он:

«Почему они предали нас?»

Гаэдо же задал более подходящий вопрос, преследующий меня и теперь, когда отгремели орудия: “Почему лишь спустя столько лет?”

Вот вопрос, прячущийся за вопросом. Часто в скверных речах и написанной летописцами пропаганде говорят, что каждый примарх воплощал собой аспект Императора. Кто-то даже утверждает, что они несли частицы Его разделённой души.

Но это ложь. В лучшем случае полуправда. Никто не разделял душу, отголоски Императора не вселялись в растущих чудовищ, что считали себя Его сыновьями. Истории всегда упрощали природу богов и героям до детских объяснений «они унаследовали достоинство или недостаток от своих небесных прародителей или искусителей».

Самое важное и ключевое различие между моим царём и Его творениями заключается в следующем: Император существовал ради объединения. Единения затерянных миров человечества. Сплочения Империума в подобие потерянной межзвёздной империи. Единства вида, защищаемого от всех зримых и незримых врагов.

Примархи же с самых первых своих шагов в Галактике были разобщены. Они не доверяли друг другу. Боролись друг с другом ещё до великого восстания и завидовали славе других. Каждый из них считал, что знает всё лучше прочих. Каждый верил, что их путь — лучший, и отказывался идти на компромиссы.

Но это не ответ на вопрос Гаэдо.

Была ли склонность к распрям вызвана тем, что Император отсёк части Своего духа, и даровал их Своим творениям? Были ли они на духовном уровне неполноценными?

Думаю, причина противоположна. Они были совершенно законченными созданиями. В Своём начинании Император слишком преуспел.

Каждый из них воплощал собой нечто близкое ко Всей природе их творца. Каждый обладал той же мессианской страстью к абсолютному единству, которую Десять Тысяч видели в нашем царе. Они боролись друг с другом не потому, что Император создал их незавершёнными. Они ненавидели друг друга потому, что каждый из них был Императором.

Послание XLI:I, «Повелитель Человечества», написано рукой Диоклетиана Короса

Это закат эпохи примархов и их легионов. Вскоре из изгонят из Терры, новые лидеры Империума закроют главу богов и полубогов в истории. Наступает новая эра застоя и страха, построенная на костях истин, о которых лучше забыть.

Диоклетиан подумывает убить Робаута Гиллимана.

Он уверен в этом как ни в чём прежде, чувствуя, что если самозванный лорд-командор Империума не умолкнет, Дио и его кустодии, а также собравшиеся в зале затаившиеся преследуемые Сёстры, обнажат клинки и убьют существо, мнящее себя наследником Империума.

Вновь и вновь им приходилось выслушивать речь Гиллимана, декларации его замыслов, приказы, противоречащие даже желаниям его собственных братьев настолько, что уже ходили слухи о новой войне. На этот раз из-за представления Гиллимана о будущем Империума.

— Ты мне слушаешь, Диоклетиан? Я призываю к единству в эпоху, когда оно требуется больше всего.

Диоклетиан слушает. Он не слышит призывов к единству. Он слышит требования повиновения. Единство требовалось десятилетия назад, когда половина родичей Гиллимана погрузила Галактику в пламя.

— Это всё? — тихо спрашивает Диоклетиан. — Ты закончил?

Таким Диоклетиан выглядит для всего мира, кроме своих братьев и Сестёр. Холодным и лишённым юмора. Не достигающего его генетического уровня существа раздражают, а выше себя он не считает никого. Он решителен, властен и совершенно лишён терпения. Впрочем, Диоклетиана не тревожит, каким он представляется другим. На самом деле ему нет до этого дела. Люди, чьи мнения были важны, в большинстве своём лежат в могилах.

Метафорически говоря. Многие не погребены и разлагаются в Паутине, пока их кости гложут демоны. Другие испепелены на стенах Дворца, а их пепел развеян по ветрам. Однако сути это меняет.

— Меня утомляет твоё недоверие, — говорит Робаут Гиллиман, спаситель Терры, владыка армий человечества, Мстящий Сын Императора. А затем он произносит титул Диоклетиана, который прежде принадлежал Ра, тоном, что показался бы совершенно спокойным и ровным уху обычного человека. — Трибун.

Диоклетиан перестаёт двигаться. Перестаёт дышать. В этот миг он чувствует себя животным, ведомым инстинктами, замершем на месте, но ощущающим как всё чаще стучат сердца. Если он не будет осторожным, если он не смирит свои позывы и гнев, то в этот день Империум потеряет ещё одного примарха.

Он не уверен, что это не будет к лучшему. Возможно и будет. Но Диоклетиан не считает, что решение принимать ему.

Это чувствуют и остальные. Ощущение передаётся каждому Когтю в зале бессловесно и легко, словно мыслезнаком. Он видит, как смещается Гаэдо, чуть меняя равновесие. Видит, как на Керия склоняет голову на бок на сантиметр и на боку стучит мизинцем по кончику большого пальца. Он видит остальных, кустодиев и Сестёр в абсолютной гармонии и абсолютном единстве. Если он примет решение сейчас, они нанесут удар прежде, чем отважные и честные глупцы в синих доспехах хотя бы поднимут болтеры.

— Моё недоверие, — повторяет Диоклетиан, ища ясности. Он хочет быть уверен, действительно ли он услышал то, что услышал. — Моё недоверие.

У него уже нет слов.

Он может спокойно описать, как десятки миллионов погибли на планетах, которые легионы не сочли должным защитить, не слушая указов с Терры. Он может напомнить лорду-командору сколько жизней было потеряно прежде, чем Хан решил на чьей будет биться стороне, спросить, сколько фронтов осталось без поддержки легиона, потому что Ястреб не мог решить, хочет ли остаться верным или предать того, кого считал отцом.

Он может спросить сколько подразделений Имперской Армии на скольких планетах осталось без поддержки, потому что примархи вели собственные крестовые походы, не координируя их с обороной Империума. Он может спросить сколько жизней сгинули в Тронном мире и по всей Галактике потому, что великий и могучий Владыка Ультрамара прятался в своём жалком царстве и отплыл в путь в самый поздний час. И на каждый вопрос будут ответы. Такие знакомые оправдания.

Но ещё он может спросить сколько жизней будут потеряны в грядущие годы, потому что эти существа не могут решить, следует ли разделить на части легионы, с Дорном во главе одних, и Гиллиманом — других. Сколько имперских душ сгинут только ради того, чтобы восторжествовало видение одного брата?

И чем это будет отличаться от войны Гора. Как будто примархи ещё не причинили достаточно мук в своём бесконечном мученическом стремлении стать героями всего вида.

И это всё, всё это, не говоря уже о других, предателях, сломленных чудовищах, что из амбиций, тщеславия и безумия последовали за Гором. Солнце остынет прежде, чем Диоклетиан произнесёт последний из списка их грехов.

Он мог сказать всё это и многое другое. Хотел. Сгорал от нетерпения. Десять Тысяч знали, что эти слова будут правдой, как и выжившие Сёстры, пусть даже Империум, удушаемый опускающимся саваном неведения, обратил на них свой гнев, видя в них ведьм.

Он хотел это сказать и знал, что именно скажет.

“Я видел гибель мечты моего царя, а затем Его смерть. Я видел, как половина твоих родичей взбунтовалась против империи, которую строила веками, и как вы обратили её в пепел. Я видел, как даже самые верные из вас строят козни против братьев, ноют о том, что другим оказывают больше уважения, и из высокомерия идут на войну, не думая о последствиях, словно пантеон древних божков-имбецилов. Ни у тебя, ни у называемого тобой братьями уродливого шабаша осквернённых генетических отродий нет права ступать на этот мир.

Говоришь, ты потерял отца. Нет. Ты потерял создавшего тебя учёного. Потерял мечтателя, возлагавшего на тебя такие большие надежды. Но Он никогда не был твоим отцом. Твои отцы так тебя любят, примарх. Даже сейчас они танцуют в варпе, смеясь и ликуя, ведь вы были такими хорошими детьми.

Говоришь, что Император доверил бы тебе восстановление Империума. Если бы Он доверял, то зачем Ему понадобились десять тысяч телохранителей? И почему ты не был среди них? Почему тебя не позвали защищать Паутину? Почему Он не доверил самую важную задачу никому, кроме Своих истинных избранных? Почему, раскрывая тайны вселенной, Он никогда не доверял их своим «сыновьям»?

Диоклетиану хотелось это сказать.

И это было бы так приятно. Так… освобождающе.

Или…

Он заставил себя глубоко вздохнуть. На это потребовался весь самоконтроль. Затем приказал себе разжать пальцы на древке копья.

— Когти. За мной.

Диоклетиан вышел из зала, спиной чувствуя взгляд Гиллимана, и слыша бесконечный гул молитв, доносящихся из-за стен.

Идущая рядом Керия элегантно показала жест мыслезнака. Несказанные слова были холодны, но их искренность грела душу Диоклетиана. Она чувствовала вокруг Гиллимана вонь поражения, повисшую над ним будто аура. Верила, что он скоро умрёт.

— Они все умрут. Никто из них не был создан быть вечным.

V

Эти молитвы утомляют меня до самого сердца. Когда их шепчут в монастырях, что прежде были лабораториями. Когда их завывают на стенах Дворца. Они проникают в мои мысли и цепляются за них сильнее, чем все крики демонов.

Я слышу их во снах. Слышу измученные крики, летящие в небеса всех планет Империума. Вижу как боль, утрата, фанатизм и страх целой империи стекаются к одному человеку. Иногда ночами, когда я могу отдохнуть, я всё равно просыпаюсь, вспотев и слыша голоса женщин, мужчин и детей, чьи молитвы так и останутся без ответа.

Думаю, что всё это не по настоящему. Я не проклят генетическим спиральным кодом псайкера. Я и не глупец, который бы подумал, что это не преследующие меня части дремлющего разума. Это сны. Просто сны.

В эту ночь я надену золотые доспехи в первый раз за как мне кажется целую вечность, откажусь от знаменующего стыд чёрного шлема и символизма обнажённой кожи. Я предстану перед моим царём вооружёным и облачённым в доспехи, как мы и делали всегда прежде, чем подвели Его.

И я задам Ему вопрос. На который всегда хотел узнать ответ. Тот, который так и не задал Ему, и сожалею об этом.

Послание XVIX:CXXV, «Повелитель Человечества», написано рукой Диоклетиана Короса

Снова носить доспехи было одновременно странно и совершенно естественно. Он чувствовал себя так, будто вернулся домой, придаваемая ему бронёй сила была такой привычной, но при этом она двигалась непривычно, как-то иначе, чего Диоклетиан не ожидал. Урчание сервомоторов на бедре тут, стеснение сочленений вокруг костяшек там. Его броню хранили и поддерживали в рабочем состоянии (с религиозными ритуалами, к его усталому раздражению) все эти долгие годы, но небольшие отклонения от привычной работы были вызваны скорее тем, что он не носил её так долго. Доспехи создали, чтобы их носили, они были предназначены действовать вместе с хозяином.

Если бы Диоклетиан был склонен к марсианскому образу мышления, то счёл бы что дух машины обижен на то, что его бросили. Конечно, он верил в духов машины, как многие воины, считающие, что у оружия есть душа, но не в рамках абсолютистского учения Марса.

И теперь облачённый в имперское золото Диоклетиан Корос шагал по Дворцу. Он проходил мимо паломников, молящихся ему, умоляющих дать нити плаща, просящих благословения. Он не обращал на них внимания. Никогда не обращал.

Он шёл по музеям забытых эпох и монастырям новой могущественной веры. Проходил через библиотеки, ставшие базиликами, по ныне украшенным иконами улицам. Трибун спускался всё ниже мимо рядов статуй падших, через залы реликвариев, хранивших бессмысленные кости, мимо стазисных полей, сберегавших оружие, что никогда вновь не будет стрелять.

Он помедлил лишь дважды за всё длившееся целую ночь путешествие. В первый раз когда его путь преградил попрошайка-ребёнок, глядевший на него изумлёнными глазами. Диоклетиан помнил, как давно по его собственным меркам, в практически доисторические для окружавших его паломников времена, он шёл здесь вместе с Зефоном, Вестником Скорби, и другой ребёнок так же встал на его пути.

Сколько времени прошло. Столько всего изменилось.

— Ты — Бог-Император? — спросил ребёнок. Прошлое и настоящее слились воедино. Горло Диоклетиана сжалось.

Он опустился на колено, но даже так нависал над юнцом. Видел, как в глазах мальца блестят его золотые доспехи.

— Нет, — ответил ребёнку Диоклетиан. — Меня зовут Дио. Но я знаю Императора.

Он отцепил свой алый плащ, отмеченный палатинской аквилой, символом самого Императора. Сложил его и протянул грязному ребёнку, взявшему его трясущимися руками. Возможно, он послужит мальчику одеялом всю его долгую жизнь. Возможно, ребёнка убьют завистливые охотники за реликвиями. Диоклетиан знал что скорее всего произойдёт в эти тёмные времена, но надеялся на лучшее.

Второй раз на пути он остановился у могилы Керии. В память о ней не воздвигли скульптуры, не было украшенного саркофага, достойного той, кто так долго и преданно служила Императору и человечеству. Лишь ниша в костнице. Ёмкость в стене. Там даже не было её костей.

Многие из изначальных гробниц Сестёр были разграблены бандами фанатиков, с годами всё более ярых и бесчинствующих. Тела “бездушных ведьм”, от которых остались лишь кости, погрузили в святую воду и сожгли на кострах, окружённых ликующими и плачущими почитателями Бога-Императора. Некоторые из трупов судили, сшив освящёнными нитями кости. Жрецы и жрицы святейшего, преисполненного любви и ненависти Бога-Императора осуждали мёртвых ведьм за чернейшую ересь.

Разграблена была и изначальная гробница Керии. Он так и не нашёл тело, и потому в новой могиле покоился лишь её клинок. Он отследил похищенный меч до чёрного рынка в Ашрипуре, на другой стороне Терры, вернул во дворец и лично похоронил.

В эту ночь он провёл пальцами по табличке, отмечающей её жизнь и смерть, помедлив лишь чтобы попрощаться. Он ненавидел такие моменты, чувствуя не завершение, лишь боль не заживающей раны.

Он шёл всё глубже во Дворец. Глубже. Глубже. Через двери, которые на протяжении поколений не видел не один человек. Мимо своих собратьев, как разделяющих его возраст и опыт, так и тех кто были созданы за прошедшие годы. Тех, кто никогда не внимал Императору при жизни, кто знал Его лишь как Бога-Императора в смерти. Одни обращались к нему по званию. Другие звали его Дио.

Глубже. Вниз.

Через двери, тайные двери, скрытые рядом с известными величественными вратами. Мимо вырезанного образа Бессмертного Императора: череполикого колдуна на великом троне, вечно живущего на грани смерти, внушающего ужас Своим величием.

Через последнюю открываемую лишь каплей крови трибуна дверь, чьи несокрушимые замки поворачивались целый час.

Во внутренний санктум, где стены тревожно напоминали кости хребтов. Диоклетиан направился к Золотому Трону, каким тот был, и его родичи, не несущие на себе ничего кроме плащей, набедренных повязок и чёрных шлемов, разошлись по сторонам в знак уважения.

Он начал подниматься по ступеням. Не без уважения, но и без слепого преклонения, которое бы ожидали жители Империума. Они бы этому ужаснулись. Впрочем, их бы ужаснуло всё в этом месте, и поэтому они никогда не должны были увидеть сам Трон.

Наконец, Диоклетиан предстал перед своим царём.

Его взгляд скользнул мимо свисающих и похожих на внутренности проводов, мимо щёлкающих, стучащих механизмов жизнеобеспечения, сквозь клубы выпускаемого каждые девять секунд антисептического тумана. Мимо мешков крови и жизненных эликсиров, подключённых к венам создания на троне, в сравнении с величественными произведениями искусства выглядящим лишь креслом. Троном с маленькой т, спасением и проклятием всего вида.

Он поглядел на неумершую оболочку чего-то что когда-то было и каким-то немыслимым образом оставалось человеком. На то, что не могло жить и по меркам смертных не являлось живым. Нечто измученное своим невозможным существованием, физически истощённое и психически раскормленное пиршеством душ, которое ему приходилось поглощать каждый день ради бесконечного мучительного бытия.

Приходилось ли? Возможно, что он хотел этого. Жаждал.

Диоклетиан снял шлем и опустился на колени перед своим царём. Он не говорил ничего, опустив голову и закрыв глаза. Как ни странно, но именно здесь он больше не чувствовал ни ненависти к примархам, ни гнева на предательство легионов, ни горечи от саморазрушительной природы людей. В мгновения безмолвия между воином и господином Диоклетиан чувствовал лишь гнёт веков. Бремя своей неудачи защитить этого человека. Знание, что если бы Десять Тысяч справились, то Император всё ещё был бы с ними. Был человеком, а не скелетом, безмолвно кричащим в полночный мрак лишь чтобы дать человечеству ещё несколько тысячелетий.

Диоклетиан поднял взгляд. Он пристально поглядел на то, что осталось лица своего царя, и в это мгновение они казались двумя сторонами медали: создатель и создание, живой труп и бессмертный лик. Каждый вздох приносил запах Трона. Едкая вонь перегруженных машин, не способная скрыть до конца более тонкие запахи алхимических соединений и биологических отходов. И что хуже всего притаившийся привкус разложения.

Диоклетиан опустил своё копьё у ног Бога-Императора и задал вопрос.

— Мой царь, видишь ли ты сны?