Гниющий владыка Империума / The Carrion Lord of the Imperium (рассказ)

WARPFROG Гильдия Переводчиков Warhammer Гниющий владыка Империума / The Carrion Lord of the Imperium (рассказ)
Автор	Аарон Дембски-Боуден / Aaron Dembski-Bowden
Переводчик	Йорик
Издательство	Black Library
Серия книг	Ересь Гора: Осада Терры / Horus Heresy: Siege of Terra
Входит в сборник	Эпоха Разорения / Era of Ruin
Год издания	2025
Подписаться на обновления	Telegram-канал
Обсудить	Telegram-чат
Скачать	EPUB, FB2, MOBI
Поддержать проект

I

Я был там, когда Прометей украл огонь у богов.

Гаэдо бы отчитал меня за выбор слов. Ра бы печально улыбнулся, как обычно. Самонас — вздохнул, назвав всё это мелодрамой. Конечно, если бы они стояли здесь. Если бы выжили.

Но я был там, как и они, в день, когда наш государь сделал то, чего Ему не следовало. Верша насилие с помощью научных приборов, Он погрузил Свою метафизическую руку в царство за пеленой реальности. И когда Он отвёл шарящие пальцы, всё ещё опалённые после прорыва барьера измерений, взгляду предстало то зрелище. Божественный и пагубный свет.

Тогда мы задали, как задаешь сейчас ты, тот самый вопрос, который будет звучать в сгущающейся тьме тысячелетий.

Зачем?

Понимаешь, нас одних не хватало. Каждый из нас воплощал собой годы труда телотворцев. Каждый был индивидуальной работой, плодом тщательно просчитанных замыслов. Во время войны мы служили Ему стражами, а в пору смятения — совестью. Но Он не сумел бы создать империю только с нами. Нас было всего десять тысяч душ. Если представить песнь Галактики как ревущее слияние сотни миллиардов звёзд, то наше существование будет не громче шёпота.

Уже сейчас бумагомараки строчат пасквили о достигнутом соглашении, заключённом договоре, а возможно — и тут всем следует обратить внимание на выбор слов, — скреплённом клятвой пакте. Но в ту полночь я не видел никаких ухмыляющихся божков или пляшущих духов, предлагающих нам порченые души. Лишь машины. Механизмы, взятые из позабытых времён, когда человечество творило чудеса, перед которыми меркнут наши самые великие достижения. Наш государь не изобрёл ни их, ни Свой Золотой Трон. Его гениальность проявлялась не в творении, а в воссоздании. Его мастерство заключалось в том, что Он раскапывал истины и перспективные идеи прошлого, возвращая их в тусклый свет настоящего. Его замысел золотого будущего для человечества покоился на техно-археологических костях минувшего.

Увиденные мной машины когда-то были начерчены на пергаменте и лишь потом развились до сотканных из света гололитических схем, мерцающих в затхлом воздухе Дворцовых катакомб. Прежде для управления ими требовался изуверский интеллект, сотворённый во времена, когда роботы могли рассуждать и мыслить, наш же государь применил вместо них составные биотехнические системы, объединив искусства инженерии и некромантии.

Я не знал, как работали те машины. Никто из нас не ведал. Мы знали лишь их предназначение. Их не только произвели, но и зачаровали. И это мы тоже знали. Вот почему мы собрались. Не все. Даже не большинство. Лишь немногие, те, кто волей случая, судьбы или удачи оказался рядом. Другие, те из Десяти Тысяч, кому наш государь доверял больше всех прочих, уже излили Ему свои сердца и умы. Время пришло. И поэтому мы собрались в освещённой искрами мгле, где всегда казалось, что огонь факелов не разгоняет мрак, а лишь покалывает его.

И все как один мы сказали Ему…

«Нет».

«Повелитель человечества», послание I:I, написано рукой Диоклетиана Короса

— Люди, — произносит Константин, никогда не говоривший первым, привыкший к тому, что за ним остаётся последнее слово. В эту ночь на его лице проявляются чувства. Здесь нет смысла разыгрывать маскарад, предназначающийся для другой публики. Его речь не звучит сурово и невозмутимо, в его тоне не сквозят нотки человека, ждущего от подчинённых внимания и повиновения. В нём слышится страсть. Он искренне говорит то, что думает.

— Народ, — продолжает он, и в его голосе звучит надежда. — Жители Империума.

Мы все слышали его доводы прежде. Многие с ними соглашались.

Когда Вальдор умолкает, кивает Амон. Он входит в Три Сотни, как и все, кто собрался здесь, в стрекочущем и лязгающем сердце Императорского Подземелья. Наш владыка всегда прислушивался к словам каждого из Десяти Тысяч, но Трём Сотням он позволял больше. При выборе во внутренний круг Императора важность имели не звания или боевые почести, а нечто другое. Впрочем, никто из кустодиев не знал, что именно. Лишь то, что они — избранные среди избранных.

— И мы поведём их, — говорит государю Амон. — Десять Тысяч поведут армии Империума в битву.

Амон нравился всем собравшимся за привычку говорить всё прямо, с братской честностью. Его голос, звучащий так же пылко, как у Константина, полнился всё той же убеждённостью в собственной правоте.

Ра же принадлежал к Династам, называемым «Владыками Терры» с улыбкой, которая — в зависимости от говорящего — бывала и доброй, и недоброй. Его, сына одного из самых ярых врагов Императора, забрали у родителей в наказание за их грехи, поэтому вырос и возмужал он среди отборных воинов Империума. Как и Константин, как и Амон, Ра стал одним из первых, кому выпала честь облачиться в доспехи кустодиев и хладное геральдическое золото.

Он отводит взгляд от машин, искрящих и стучащих в креплениях. И поддерживает Константина и Амона в мягких выражениях, ведь, пусть на поле боя голос Ра и гремит, выкрикивая приказы, он никогда не оспаривал волю своего государя столь же непреклонно, как некоторые из собратьев.

Высказываются и другие. Все. Их возражения и обещания разносятся эхом по великому залу над фоновым шумом машин, прогрызающих путь через барьер между измерениями. Диоклетиан слушает каждого, не сводя взгляда с государя.

По непонятной причине ему странно, что здесь лишь его золотые родичи. Впрочем, не он один испытывает такое ощущение. Чувство незавершённости терзает многих кустодиев, словно они лишь половина целого. В будущем, когда развернётся Великий крестовый поход и Империум начнет покорять миллион миров, что составят его основные владения, к Легио Кустодес присоединятся другие создания, столь же отличные от человечества. Они — лучшие генетические творения Императора и его рождённые без душ воительницы — обретут единство и синергию, каких не могли даже представить. Вместе они станут Его Когтями. Десятилетия спустя Диоклетиан будет служить бок о бок с Каэрией Касрин, давно уже привыкнув трактовать её мысли по мимолётным изменениям выражения лица и понимать, что она имеет в виду, по сплетениям её пальцев, рисующих в воздухе символы мыслезнака.

Но здесь и сейчас подобные ночи ещё только ждут в неблизком будущем. Из всего Безмолвного Сестринства существует лишь Дженетия Крол, ещё не отрезавшая себе язык. Она стоит чуть поодаль от Императора, её ощущают все, но не замечает никто. Кустодии знают, что она где-то рядом, воспринимают её как беспокоящую пустоту, будто слова на странице, на которых невозможно сосредоточиться, или предложение, смысл коего ты не понимаешь, даже прочитав три раза.

Наконец, изложив все возможные возражения и предложив все мыслимые альтернативы, кустодии, подобно Крол, погружаются в молчание.

Тогда Император поворачивается к единственному из Трёх Сотен, ещё не бравшему слово.

— Диоклетиан, — изрекает Он голосом, который Его ненастоящие сыновья однажды станут называть добрым, неласковым, спокойным, злым, разнящимся и по тону, и по громкости.

Кустодий же слышит лишь нотки усталости.

Дио не знает, что сказать. Он не обладает ни проникновенной уверенностью Константина, ни склонностью Амона к нежданным доводам, ни поэтическим чистосердечием Ра. В такие мгновения неловкой тишины Диоклетиан гадал, достоин ли он на самом деле места в Трёх Сотнях. Задумывался, не совершил ли его государь ошибку, избрав его.

На него глядят все. Ждут, когда он заговорит. Ожидают, что он присоединится к хору клятв о том, что их клинков будет достаточно, что кустодии поведут армии Империума в битву и армии эти будут состоять лишь из людей. Что не появится никаких постчеловеческих легионов под началом божков-полководцев. Что все эти труды, все эти машины на самом деле не нужны.

«Вам не нужно этого делать, — мог сказать Диоклетиан. — Не нужно похищать эссенцию варпа. Не нужно создавать этих существ, этих… примархов».

Вместо этого он произносит вслух правду, как и всегда отвечал Императору, как и всегда отвечали кустодии. Однако той ночью он изрёк не ту же истину, что его собратья.

— Не думаю, что мой ответ важен. — Дио опирается на копьё, склонив голову перед своим создателем. — Не думаю, что слова кого-либо из нас имеют значение. При всём уважении, мой государь, я думаю, вы всё равно поступите по-своему.

II

Бессмертие.

Вот величайший дар, и у меня нет желания разубеждать глупцов, считающих вечность лишь бременем. Человечество всегда стремилось утолить свои тревоги фантазиями о том, что ждёт после завершения жизни, и людей сложно уважать за желание приободрить себя ложью.

Я пытаюсь их не осуждать. Правда. Но меня так утомили их молитвы…

Я так устал слышать, как люди кричат, орут, бормочут и шепчут о загробной жизни одесную Императора. Их молитвы доносятся до наших ушей даже здесь, расползаясь, распространяясь. Эпидемия веры поглощает весь наш вид. Я не хочу их просвещать, и не потому, что у меня дурные намерения. Но во имя человека, в котором они видят бога, я хотел бы, чтобы их завывания смолкли.

Нам известно, что происходит, когда душа покидает тело. Удачливых ждёт быстрое забвение. Неудачливые же навечно становятся игрушками демонов. Такова фундаментальная истина о реальности, тот единственный факт, который наш государь никогда не желал сообщать Своим подданным.

Мы не умираем так, как другие существа. Мы не стареем, как смертные. Для нас прекращение жизни — это несчастливый поворот событий, а не что-то неизбежное. Конечно, нас можно убить. И многие погибли. Но всё равно мы, кустодии, воплощаем собой вершину достижений генетической археонауки. Одна женщина, служившая в лабораториях Подземелья, исследовала мою кровь всю свою жизнь; она состарилась и умерла, так и не заметив под моноскопом никаких изменений в тельцах.

Мы так долго не знали, стареем ли мы вообще. Астартес дряхлеют, ведь их генокод изначально несовершенен, рассчитан на массовое производство. Но мы достигаем здорового среднего возраста, а затем… процесс останавливается. Возможно ли, что при нашем создании применялось некое временно́е колдовство? Нечто неуловимое, сокрытое нашим государем даже от нас?

Мы в это не верим. Мы не примархи, сотворённые из похищенной эссенции и попранной метафизики. В нас нет изъяна, заложенного в саму основу.

Среди нас есть те, кто считает — и не без причины, — что мы не стареем, пока находимся рядом с нашим государем. Что бессмертие нам даёт нечто, связанное с ним, с Его телом и душой. Никто из нас не покидал Императора на достаточно долгое время, чтобы это проверить. Никто из тех, кто вернулся.

Что, конечно же, вызывает вопросы, на которые лучше ответили бы такие, как Константин, Гаэдо или Ра. Возможно ли, что часть нашей натуры, нашей верности, основана на эгоизме? Что нам дано бессмертие, но лишь пока наш государь жив? Вот такие вопросы мы втайне задавали друг другу с самого нашего сотворения, вот с такими философскими дилеммами порой обращались к нашему государю.

Я никогда его об этом не спрашивал. В лучшие времена я нёс свой приземлённый взгляд на мир как награду. Я говорил Ра, что меня не заботят ответы. Но теперь, шагая по катакомбам, я порой ловлю себя на раздумьях, какие никогда не посещали меня в те давно минувшие дни: если Он скрыл природу реальности от людей и истину о старении от Астартес, то какие секреты, грандиозные в своей мрачности, Он мог скрыть от нас?

Молчал ли я потому, что доверял своему государю, или же никогда не задавал Ему вопросов, боясь, что Он может ответить?

«Повелитель человечества», послание V:IV,написано рукой Диоклетиана Короса

Это их первые похороны, и они не знают, что делать.

Десять Тысяч не впервые сталкиваются со смертью, и они так образованны, что могут в подробностях вспомнить погребальные обряды бесчисленных культур. Но у них нет собственных похоронных ритуалов, ведь прежде ни один из них не умирал. Раньше они обладали только теоретическими знаниями о смертях. Да, есть Сагиттар, который первым получил неизлечимые раны, и в умирающее тело воина внедрили алхимические и технические системы поддержания жизни, а затем его погребли в колыбели-саркофаге дредноута. Он часто дремлет, чтобы облегчить бремя фантомных болей разума. Но он всё ещё жив. В некотором роде.

После Сагиттара были и другие. Мориты. Живые, смертельно раненные, но избавленные от могилы и продолжающие сражаться.

Но Ксеркс мёртв. По-настоящему мёртв. Что им сделать в ознаменование утраты одного из своих?

Они обступают тело, скрывая его от посторонних глаз. Как ни странно, с наибольшим пониманием к потере кустодиев относятся солдаты Имперской Армии. Сражение выиграно, теперь они заботятся о раненых и собирают погибших. Возможно, это и печальная обязанность, но вполне привычная для людей. Поэтому они не тревожат кустодиев, чувствуя, что сегодня произошло нечто действительно важное.

Но у Легио Категис нет подобных манер. Вот почему воины Громового Легиона подходят, словно вынюхивая что-то. Одни из них любопытствуют, другие говорят что-то успокаивающее, не понимая, что кустодес не желают слушать ни первых, ни вторых. Протоастартес отваживают вежливыми просьбами удалиться и порой бессловесным ворчанием.

Диоклетиан стоит вместе с Джахазой и Микорианом, двумя кустодиями из «Владык Терры» Ра, драгоценных Династов Императора. Гаэдо смотрит на тело Ксеркса — точнее, на то, что от него осталось, — на разорванное мясо и разбитые золотые пластины. От одного взгляда на мертвеца по коже Дио бегут мурашки. Он не боится крови и не чувствует отвращения, вот только само существование трупа кажется ему… неестественным.

Ра и Амон тихо говорят о чём-то поодаль, и в тусклом свете заходящего солнца их доспехи блестят янтарём. Диоклетиан не хочет присоединяться к ним, потому что слышит, о чём идёт речь. Следует ли вернуть тело во Дворец? Воздвигнуть курган? Сжечь останки? И если так, то на отдельном костре или положить его вместе с павшими бойцами-людьми, чтобы он обратился в пепел вместе с ними?

Конечно, есть и политические соображения. Некоторые кустодии их уже высказали. Если кустодий сгорит на одном костре с мёртвыми солдатами, люди почувствуют, что их почтили. Следует ли оказать им такую честь? Нужно ли Десяти Тысячам учитывать состояние их боевого духа? Хотел бы ли этого Ксеркс? И, независимо от его мнения, важно ли, чего желали мертвецы?

Диоклетиану нечего им ответить. Он едва может поверить, что смотрит на труп.

Потом, когда новые чувства почти полностью отступают под натиском привычных реалий — пополнения припасов, сбора солдат, посадки десантных судов и сотни других аспектов переброски целой армии по воздуху, — Диоклетиан подходит к Константину. Они всё ещё находятся на поле битвы, и их сабатоны вымазаны в кровавой грязи того края, который кустодиям приказали покорить.

Сначала Дио не подступает вплотную. Константин стоит близ утёса, глядя на раскинувшуюся внизу панораму, на осыпающиеся серые дома и колонны дыма, что тянутся к облакам. Вальдор недвижим, он наблюдает за последствиями приведения к Согласию. Обломки. Пожары. Гибель цивилизации, что осмелилась пойти наперекор драгоценным идеалам однородности, несомым Единением. Если отринуть всё прочее, получается яркая картина: капитан-генерал, первый из их рода, держится обособленно от них.

В тишине, вдали от всех и вся, Диоклетиан улавливает тихий чувственный напев. Осознав, что помешал, он отворачивается, собираясь уйти.

— Дио.

Услышав своё имя, Диоклетиан разворачивается обратно. Теперь Константин смотрит на него, и в глазах капитана отражается сентиментальность, которую никогда не увидят враги Империума.

— Я не хотел тебя потревожить, Кон.

— Всё в порядке… — Константин колеблется на протяжении трёх ударов сердца. Когда он продолжает, в его голосе звучит что-то неуловимое, ироничное. Из-за этого он почти кажется человеком. — Полагаю, ты меня слышал.

Теперь медлит уже Диоклетиан, подбирая слова.

— Я не знал, что ты умеешь петь. Слова звучали… печально.

Описание получается неудачным, и он понимает это, но и никакое иное не оказалось бы точнее. Ра произнёс бы что-нибудь вроде «Они звучали меланхолично, как скорбный плач по будущему, что никогда не наступит», но едва ли придёт день, когда Дио начнёт выражаться так. Вечно искренний Ра всегда высказывается обдуманно, глубокомысленно. Диоклетиан подозревает, что, даже если он попробует говорить так же, его речи покажутся гораздо менее мудрыми.

— Это погребальный гимн, — кивает Константин, почёсывая небритый подбородок. Диоклетиан — из тех воинов Десяти Тысяч, что всегда жаждут избавиться от щетины, а капитан-генерал неизменно выглядит так, словно не прикасался к бритве день или три. — Век назад в Нордафрикее обитало некое племя. Абары. Ты о них знаешь?

Диоклетиан знал, хотя и не сражался в той войне, где их истребили.

— Я читал о них в архивах Дворца. Кочевники с Зу’харских просторов. Матриархальные. Спиритуалисты. Посвящали себя поклонению предкам.

Константин снова кивнул.

— Они пели такие гимны, сжигая погибших. — На миг капитан поднимает тёмные глаза к омрачённому небу. — Они верили, что их слова вместе с пеплом близких унесёт ветер и с благословениями живых мёртвые отправятся в загробное царство.

Диоклетиан никогда не испытывал особого интереса к изучению истории.

— Какие очаровательные язычники.

— Сарказм — острый нож, Дио, — улыбается Константин. — Не порежься им.

Другой кустодий фыркает, впервые за несколько дней издав что-то похожее на смешок. Он ничего не говорит, но Константин чувствует, что у Дио остался невысказанный вопрос, тот, ради которого он и подошёл к командиру.

— Спрашивай, — почти требует капитан.

Диоклетиан показывает на запад, где золотится громадный десантный корабль, широко раскинувший крылья на опалённой земле. Но ещё до того, как он задал бы вопрос, Константин улыбается вновь.

— А-а, — говорит Первый из Десяти Тысяч.

Воин всё равно спрашивает:

— Почему Он не говорит нам, что делать? — В его голосе звучит нечто не столь далёкое от раздражения, что придаёт любопытству особый оттенок. — Почему не сообщает нам, как поступить с телом Ксеркса?

Дио видит по глазам капитана, что тот тоже не знает ответа. Как часто бывает, Константин сам начинает спрашивать:

— А когда Он вообще говорил нам, как разбираться с нашим внутренним «я»?

— Уф! Ты сейчас похож на Малкадора. Не пытайся вразумить меня, просто ответь.

Константин вздыхает, ища правильные слова или хотя бы наименее неправильные.

— Я не знаю, — признаётся он наконец, — и ты знаешь, что я не знаю. Возможно, Он держится в стороне, так как понимает, что для нас это монументальное событие. Или же Он уже размышляет над логистическими вопросами Своей следующей войны и чувства Его творений Ему совершенно безразличны.

— Ты не сказал ничего, о чём бы я не подумал сам, — сердито глядит на него Диоклетиан.

— Думаю, сказал, — отвечает Константин с безграничным терпением. — Дио, не важно, почему сегодня Он оставил нас наедине с самими собой. Важно лишь то, что Он оставил.

У Ра есть слово для вот таких бесед об их государе. Это слово — «невыносимые», и Дио скрипит зубами.

— Мы — те, кто будет решать, — говорит Константин. — Так давай же примем решение.

Диоклетиан подходит к утёсу над мёртвым городом, и два мирских полубога начинают обсуждать исторические обычаи язычников. Среди них воины ищут ритуалы, пригодные для того, чтобы почтить память первого из их погибших собратьев, зная, что сделанный ими сейчас выбор заложит прецедент для поминовения второй, третьей и всех прочих жизней, которые они отдадут в долгой войне своего государя, ведущейся за душу всего рода людского.

III

Говорят, что почти никто из Десяти Тысяч не видит снов. Биологические и психологические причины этого мне неизвестны, хотя у онейроцистов при дворе моего государя имеются теории о необходимости снов для поддержания стабильности разума. Выжившие из числа Десяти Тысяч обычно полагают, что на самом деле все мы видим сны, как и прочие разумные существа, но неизвестная особенность наших организмов не позволяет заметить активацию синапсов в ходе машинного анализа, а также мешает нам сохранить увиденное в памяти.

Но я запоминаю. Когда-то Константин предположил, что Император намеренно вносил поправки в свои генетические шедевры, что наш государь незаметно влиял на ход преображения каждого из кустодиев, вследствие чего мы стали уникальными личностями. Не знаю, так ли это. Кон знал нашего повелителя так же хорошо, как вообще мог кто-либо из живых существ, но я не в силах представить, почему Император решил бы сберечь мою способность видеть сны — или наделить меня ею.

Однажды государь попросил меня подробно описывать для архивов Башни Гегемона образы, увиденные мной в дрёме. Не знаю, изучал ли Он их, когда ещё ходил среди нас, но после того, как Его поместили на Трон, я подумываю перестать. Это скучная и утомительная обязанность. Я исполнял её лишь потому, что Он попросил в эпоху, которая уже ускользает из воспоминаний смертных, становясь ещё одним бессмертным мифом.

И всё же я продолжаю. Ведь всё началось с редкого события: мой государь попросил меня о чём-то, а не приказал Десяти Тысячам в целом и не отдал лично мне распоряжение по службе. В тот день Он пришёл ко мне с просьбой. Я знаю, что совесть не позволит мне отказать Ему даже теперь, задним числом, когда это уже не важно.

Большую часть моей жизни писцы тщательно хранили сведения обо всех увиденных мною снах и сохраняли произнесённые мной слова — поначалу для изучения, а теперь — будто священные тексты. С каждым прошедшим годом в прежде научных изысканиях прибавляется религиозного подтекста, и я вижу, с каким тревожащим пылом писцы, всё более истовые в вере и всё более невежественные, сжимают обычные свитки пергамента.

Подробности моих снов уже приведены в тысячах продиктованных текстов. В том числе и то, как они преобразились, как случайные срабатывания синапсов, что приводили к смешению воспоминаний и плодов воображения, сменились чем-то отчётливым и мрачным. Здесь я не стану ничего пересказывать. Замечу лишь, что, когда писцы спрашивают, размышляю ли я, почему мои грёзы превратились в кошмары, я признаю́сь, что нет, не думаю.

Но я часто вспоминаю тот день, который их изменил.

«Повелитель человечества», послание X:III, написано рукой Диоклетиана Короса

Диоклетиан находится в Подземелье, когда гибнет мечта Императора. Он понимает это мгновенно, не благодаря какому-нибудь гиперчувству, недоступному людям, а потому, что вся Евразийская плита внезапно содрогается в муках.

Он мчится по залам Подземелья через толпы ошеломлённых и паникующих учёных и техников, навстречу воплям, выстрелам и грому — звукам, с которыми империя давится собственным невежеством. Он несётся так, как никогда прежде, вкладывая в движение каждую клетку своего тела. Он — машина, оружие, обнажённое для грядущей битвы.

Хотя путь занимает меньше минуты, кустодий врывается в центральный чертог уже после того, как пылающий аватар Магнуса Красного исчез, обращённый в бегство натиском Десяти Тысяч и осознанием того, какую катастрофу породил его успех. После изгнания примарха царит смятение. Врата Паутины подобны разверстой ране, изрыгающей в Тронный Зал что-то совершенно нечеловеческое. В реальность потоком изливаются твари — существа, которые принимают облик, схожий с людским, лишь затем, чтобы насмешливо исказить его. Они в восторге от того, с каким высокомерием Магнус пробил для них проход.

— К Императору! — кричит Константин, перекрывая вой, кружась, рассекая, рубя и убивая. — К Императору!

Владыку Людей уже окружают пятнадцать из Его золотых стражей, считая самого Кона, и Диоклетиан на полпути к Своему повелителю, когда тот выбрасывает вперёд руку, скрючивая пальцы наподобие когтей, словно желает вцепиться во врата и низвергнуть их. По отчаянному взгляду государя Дио понимает, что Он возопит, ещё до того, как звуки слетают с Его губ.

— В пролом! — кричит Император надломленным голосом. Он потрясён до глубины души, а лицо у него как у человека, на глазах которого гибнут все его надежды.

Повинуясь своему государю, кустодии идут в наступление, убивая. Они шагают по испаряющейся жиже, что оставалась от демонов. Там вырезали столько терранских учёных и визирей, присланных марсианским Механикумом, что воины вынужденно давят трупы сабатонами. Диоклетиан бьётся в первых рядах, благодаря чутью или удаче оказавшись рядом с Ра. Пробиваясь к вопящему порталу, они переглядываются. Если замерять время, то их взоры встретились лишь на полсекунды. Этого более чем достаточно, чтобы передать весь масштаб их опасений.

Если Магнус пробился в Тронный Зал и Ад последовал за ним, есть вероятность, что все до единого имперские граждане по ту сторону врат уже мертвы. Примарх, по глупости или злому умыслу, убил за считаные мгновения тысячи людей, собранных и с Марса, и с Терры.

Ра вонзает копьё в горло чего-то вопящего, рогатого и по сути своей безымянного, а затем прыгает в портал, всего на шаг отставая от Константина. Что до Диоклетиана, то рядом с вратами Паутины он, как всегда, чувствует, что они хотят, чтобы кустодий вошёл, и что у него нет на это права. Этот проход — такая же брешь в бытии, как варп-пролом, продукт эзотерических умений давно вымершей расы, относившейся к законам физической реальности не как к чему-то незыблемому, а как к забавному податливому материалу.

Обернувшись, Диоклетиан видит, как за ним строятся воительницы Анафема Псайкана — Сёстры Безмолвия собираются в стаи, готовые последовать за кустодиями. Он замечает, как вбегают в зал его собратья, как в энергетических полях копий сгорает демоническая кровь, упрямо цеплявшаяся за клинки. Он наблюдает, как учёные-жрецы Механикума задействуют никогда ещё не применявшиеся протоколы, которые позволят использовать всю опустошительную мощь их оружия. Как эти праведники несут орудия разрушения на плечах или вытаскивают их из-под балахонов непривычными к этому конечностями.

Он видит Каэрию. Она дополняет его: солдаты-ветераны безо всяких разъяснений поймут, о чём идёт речь. В той же мере он — часть её, и эта связь очень личная, пусть и лишённая чувственности. Так же, как у Константина есть Дженетия Крол, а у Дженетии — Кон. Так же, как у Целии Гарроды есть Ра, а у Ра — Целия.

Это не любовь. Во многих случаях даже не приязнь. Чувство просто есть. Между немногими избранными, которым доверили тайны Галактики, в боях на передовой образуются узы. Изначально такие связи установил государь, который нуждался в том, чтобы Его драгоценные творения могли знать, видеть и совершать то, что недоступно никому иному в Его владениях. Эти узы будут укрепляться в грядущем десятилетии, в годы войны, буквально только что начавшейся в Паутине. В случае Ра и Целии связь там же и оборвётся.

Дио видит, как Каэрия собирает свой кадр и готовит оружие. Она замечает его в тот же миг и, не приближаясь, рассекает воздух символом мыслезнака. «Выдержи», — говорит быстрый взмах рукой по дуге. Это пожелание в том же духе, как «Останься жив» или «Удачи» от кого-нибудь другого.

Кустодий улавливает и осознаёт всё это за время, что потребовалось бы смертному, чтобы моргнуть. А в самом сердце безумия стоит Император.

Впоследствии, в иных воспоминаниях о том событии, будет утверждаться, что Император или ярился, взбешённый насмешкой судьбы, или же хранил безупречное спокойствие, или же просто молчал. Диоклетиан не станет обращать внимания на разнобой в этих историях. Он навсегда запомнит именно то, что предстаёт перед ним сейчас: Император, объятый горем, приказывает Своим лучшим и самым верным воинам броситься в пролом, что мучительно само по себе. Дио никогда прежде не видел, чтобы Его государь плакал. До сих пор он даже не знал, возможно ли это, сохранилось ли во Владыке Людей достаточно человечности для настолько естественной реакции.

Воин поворачивается к вратам. Их чуждый свет воет, растекаясь по его доспехам.

Диоклетиан шагает внутрь.

IV

Если и есть вопрос, при обсуждении которого прозвучало особенно много речей, а на его разбор извели больше пергамента и чернил, чем на любые иные темы, то звучит он так:

«Почему они предали нас?»

Гаэдо же задал более уместный вопрос, преследующий меня и теперь, после войны с изменниками: «Почему лишь спустя столько лет?»

За этим вопросом прячется другой. В длинных скверных речах и пропаганде, составленной летописцами, часто заявлялось, что каждый примарх воплощает собой один из аспектов Императора. Кто-то даже утверждает, что они несли фрагменты Его души, специально выделенные им.

Но это ложь. В лучшем случае полуправда. Никто не разделял душу, личностные черты Императора не вселялись в растущие эмбрионы чудовищ, что считали себя Его сыновьями. Мифы всегда упрощали природу богов и героев, рассказывая истории о том, как дети унаследовали некое достоинство или какой-нибудь недостаток от своих небесных папаш и мамаш.

Самое важное и ключевое различие между моим государем и Его творениями заключается в следующем: Император существовал ради объединения. Ради того, чтобы сплотить затерянные миры человечества. Чтобы превратить Империум в подобие сгинувшей межзвёздной империи человечества, обеспечить единство людского рода, защитить его от всех зримых и незримых врагов.

Примархи же с самых первых своих шагов в Галактике действовали разобщённо. Они не доверяли друг другу. Боролись между собой ещё до великого восстания и завидовали чужой славе. Любой из них считал, что ему лучше знать. Каждый верил, что его методы правильные, и отказывался идти на компромиссы.

Но это не ответ на вопрос Гаэдо.

Возможно, склонность к распрям породило то, что Император всё же отсёк части Своего духа и даровал их Своим творениям? Таился ли в них коренной изъян на духовном уровне?

Думаю, нет. Полагаю, что причина противоположна. Они были полностью завершёнными созданиями. В Своём начинании Император слишком преуспел.

Любой из них воплощал собой нечто близкое ко всей сущности их творца. Каждый обладал той же мессианской страстью к абсолютному единству, которую Десять Тысяч видели в нашем государе. Они боролись между собой не потому, что Император создал их неоконченными. Они ненавидели друг друга потому, что каждый из них был своего рода Императором.

«Повелитель человечества», послание XLI:I, написано рукой Диоклетиана Короса

Идут последние дни эпохи примархов и их легионов. Вскоре их изгонят с Терры, когда новые правители Империума закроют том истории, посвящённый богам и полубогам. Наступают новые времена — эра застоя и страха, возведённая на костях истин, о которых лучше забыть.

Диоклетиан вот-вот убьёт Робаута Гиллимана.

С убеждённостью, какой он никогда не испытывал прежде, воин чувствует, что, если самозваный «лорд-командующий Империума» сейчас не умолкнет, Дио и его кустодии, а также собравшиеся в громадном зале Сёстры — уцелевшие, таящиеся и гонимые, — обнажат клинки и убьют существо, мнящее, что унаследовало власть над Империумом.

Вновь и вновь им приходилось внимать речам Гиллимана, его декларациям о намерениях и приказам, которые противоречили даже желаниям его собственных братьев настолько, что уже ходили слухи о новой войне. На сей раз она грозила вспыхнуть из-за того, как Робаут видел будущее государства.

— Ты меня слушаешь, Диоклетиан? Я призываю к единству в эпоху, когда оно требуется больше всего.

Кустодий слушает, но не улавливает призывов к единству — только требования повиноваться. К тому же сильнее всего они нуждались в объединении десятки лет назад, когда половина родичей Гиллимана распалила огонь в Галактике.

— Это всё? — тихо спрашивает Диоклетиан. — Ты закончил?

Таким кустодий выглядит для всего мира, кроме своих братьев и Сестёр Безмолвия. Почти полностью лишённым теплоты и чувства юмора. Создания, генетически менее выдающиеся, чем Диоклетиан, раздражают его, а выше себя он не ставит никого. Он решителен, властен и совершенно не ведает терпения. Впрочем, Диоклетиана не тревожит, каким он представляется другим. Ему поистине нет до этого дела. Люди, чьи мнения были важны, в большинстве своём лежат в могилах…

Метафорически говоря. Многие из них не погребены и разлагаются в Паутине, пока их кости гложут демоны. Других сожгли на стенах Дворца, а их пепел развеяли терранские ветра. Однако сути это не меняет.

— Меня утомляет твоё недоверие, — говорит Робаут Гиллиман, спаситель Терры, владыка армий человечества, Мстящий Сын Императора. А затем он произносит титул Диоклетиана, который прежде принадлежал Ра, выбрав тон, что показался бы совершенно спокойным и ровным уху обычного человека. — Трибун.

Диоклетиан прекращает двигаться и дышать. В тот миг он чувствует себя животным, ведомым порывами и страстями. Кустодий замер на месте, но ощущает, как убыстряется его пульс. Если он не проявит осторожность, если не смирит свои инстинкты и гнев, то сегодня Империум потеряет ещё одного примарха.

Он не уверен, что от этого станет хуже. Возможно, будет лучше. Но Диоклетиан не считает, что решение принимать ему.

То же самое чувствуют и остальные. Ощущение передаётся каждому бойцу Когтей в зале бессловесно и легко, как будто одна из Сестёр пересылает его жестами. Диоклетиан замечает, как смещается Гаэдо, чуть меняя баланс тела. Наблюдает, как Каэрия склоняет голову на сантиметр и, держа руку у бедра, постукивает указательным пальцем по кончику большого. Он видит всех остальных, кустодиев и Сестёр, стоящих в совершенной гармонии и совершенном единении. Если он решит действовать сейчас, они вместе нанесут удар быстрее, чем полные «отваги и чести» глупцы в синих доспехах успеют навести болтеры.

— Моё недоверие, — повторяет Диоклетиан тоном человека, который желает кое-что прояснить, убедиться, не ослышался ли он. — Моё недоверие.

Он мог бы очень многое сказать Робауту Гиллиману.

Например, спокойно и чётко описать, как десятки миллионов людей погибли на планетах, которые легионы не сочли должным защитить, какие бы приказы ни поступали с Терры. Или напомнить лорду-командующему, сколько человек лишилось жизни в те месяцы, когда Хан решал, на чьей же он стороне, и спросить, сколько фронтов осталось без легионной поддержки ввиду того, что Боевой Ястреб долго определялся, хочет ли он сохранить верность или предать человека, коего настойчиво именовал отцом.

Он может уточнить, сколько подразделений Имперской Армии на скольких планетах сражались без подкреплений из-за того, что примархи вели собственные крестовые походы, не координируя усилия с теми, кто оборонял Империум. Или поинтересоваться, сколько людей сгинули в Тронном Мире и по всей Галактике потому, что могучий Владыка Ультрамара затаился в своём жалком царстве и отправился в путь лишь в самый поздний час. И на каждый вопрос он, конечно, получил бы ответы, знакомые оправдания примархов.

Но ещё он может спросить, сколько жизней будет потеряно в грядущие годы из-за того, что эти существа, не способные договориться, следует ли разделить на части легионы, разбились на две группы, одну из которых возглавляет Дорн, а другую — Гиллиман. Начнись между ними сражения, сколько имперских душ они заберут только ради того, чтобы восторжествовал замысел того или иного брата, а не его соперника?

В чём же тут разница с войной Хоруса? Как будто примархи ещё не причинили человеческой расе достаточно страданий в своём бесконечном стремлении стать героями-мучениками, поборниками всего вида.

И ведь кустодий, говоря это всё, даже не упомянет о других, о предателях, тех сломленных чудовищах, что последовали за Хорусом, ведомые честолюбием, тщеславием, безумием. Сол остынет прежде, чем Диоклетиан изречёт последний из списка их грехов.

Он мог сказать всё это и многое другое. Желал. Сгорал от нетерпения. Десять Тысяч знали, что в его речах не будет ничего, кроме правды, как и выжившие Сёстры, пусть даже Империум, на котором стягивался удушающий саван неведения, заклеймил их ведьмами и обратил на них свой гнев.

Он хотел это сказать и знал, что именно произнесёт.

«Я видел гибель мечты моего государя, а затем Его смерть. Я видел, как половина твоих родичей взбунтовалась против империи, которую мы строили почти три века, и как вы обратили её в пепел. Я видел, как даже самые верные из вас строят козни против братьев, хнычут, что одним оказывают больше уважения, чем другим, и из высокомерия устраивают войну, не думая о последствиях, словно пантеон древних божков-имбецилов. Ни у тебя, ни у шабаша порченых генетических уродов, которых ты зовешь „братьями“, нет права ступать на эту планету.

Говоришь, ты потерял отца. Нет. Ты потерял создавшего тебя учёного. Потерял прозорливого деятеля, возлагавшего на тебя такие большие надежды. Но Он никогда не был твоим отцом. Твои отцы тебя горячо любят, примарх. Прямо сейчас они отплясывают в варпе, радостно смеясь, ведь вы были такими хорошими мальчиками!

Говоришь, что Император доверил бы тебе восстановление Империума. Если бы Он доверял, то зачем бы Ему понадобились десять тысяч телохранителей? И почему тебя не оказалось среди них? Почему тебя не позвали защищать Паутину? Почему Он не доверил ту важнейшую задачу никому, кроме Своих истинных избранных? Почему, раскрывая тайны Вселенной, Он никогда не просвещал „сыновей“?»

Диоклетиан мог так сказать.

И это принесло бы ему огромное удовольствие. Он доказал бы свою правоту.

Или же…

Он заставляет себя медленно выдохнуть. Кустодию едва хватает самообладания.

Затем воин приказывает себе ослабить хватку на древке копья.

— Когти. За мной.

Диоклетиан выходит из зала, спиной чувствуя взгляд Гиллимана. Из-за стен до него доносится бесконечный гул молитв.

Идущая рядом Каэрия элегантно выплетает жесты мыслезнака. Непроизнесённые слова холодны, но их искренность согревает Диоклетиана. Она чувствует исходящий от примарха смрад поражения, что окутывает его наподобие ореола. Сестра уверена, что он скоро умрёт.

— Они все умрут. Никого из них не создавали навечно.

V

Меня до самых глубин моего существа утомляют эти молитвы. Те, что шепчут в монастырях, перестроенных из лабораторий. Те, что завывают на стенах Дворца. Они язвят мои мысли сильнее, чем все крики демонов.

Я слышу их во снах. Слышу измученные вопли, летящие в небеса всех планет Империума. Вижу, как страдания, утраты, фанатизм и страх целой империи стекаются к одному человеку. Теми редкими ночами, когда мне нужен отдых, я всё равно просыпаюсь, мокрый от пота, и в ушах у меня звучат голоса женщин, мужчин и детей, чьи молитвы так и останутся без ответа.

Думаю, что всё это не по-настоящему. В спирали моего генокода нет псайкерского проклятия. И я не глупец, который решил бы, что видения вызваны чем-то помимо частей моего дремлющего разума, чьё пробуждение порождает нежеланные образы. Это сны. Просто сны.

Сегодня ночью я надену золотые доспехи в первый раз за целую вечность — или так мне кажется. Откажусь от знаменующего стыд чёрного шлема и символизма обнажённой кожи. Предстану перед моим государем вооружённым и облачённым в броню, как мы и делали всегда до того, как подвели Его.

И я задам Ему вопрос. Тот, на который всегда хотел узнать ответ. Тот, который так и не задал Ему прежде, о чём теперь сожалею.

«Повелитель человечества», послание XVIX:CXXV, написано рукой Диоклетиана Короса

Снова надев доспехи, кустодий чувствует себя странно и вместе с тем совершенно естественно. Он будто бы вернулся домой, ощутив знакомую силу, придаваемую ему бронёй, но при этом она движется непривычно, как-то иначе, чего Диоклетиан не ожидал. Урчание сервомоторов на бедре тут, стеснение сочленений вокруг костяшек там… Все эти долгие годы его доспехи хранили и поддерживали в рабочем состоянии (с религиозными ритуалами, к усталому отвращению воина), но небольшие отклонения от привычной работы всё-таки возникли, просто из-за того, что он так давно не облачался в латы. Броню создали, чтобы её носили, она предназначалась для действий в единении с хозяином.

Если бы Диоклетиан склонялся к марсианскому образу мышления, то счёл бы, что дух машины обижен на то, что его бросили. Конечно, кустодий верит в нечто подобное — как и многие воины, считающие, что у оружия есть душа, — но не в рамках деспотичного учения Красной планеты.

И теперь облачённый в имперское золото Диоклетиан Корос шагает по Дворцу. Он проходит мимо паломников, которые молятся ему, клянчат нити плаща, просят благословить. Он не обращает на них внимания, как и всегда.

Он идёт по музеям забытых эпох и обителям монахов новой могущественной веры. Через библиотеки, ставшие базиликами, по улицам, ныне увешанным религиозной символикой. Трибун спускается всё ниже, минуя чертоги, уставленные изваяниями павших, через залы реликвариев, где хранились никчёмные кости, мимо стазисных полей, сберегавших оружие, что никогда больше не будет применяться.

Его путешествие длится целую ночь, но он задерживается лишь дважды. В первый раз ему преграждает дорогу ребёнок-попрошайка, глядящий на него изумлёнными глазами. Диоклетиан вспоминает, как когда-то давно по его личным меркам, а для окружающих его паломников — в почти доисторические времена, — он шёл здесь вместе с Зефоном, Несущим Печаль, и другой ребёнок так же встал на его пути.

Сколько времени прошло. Столько всего изменилось.

— Ты — Бог-Император? — спрашивает малец. Прошлое и настоящее сливаются воедино. У Диоклетиана перехватывает дыхание.

Он опускается на одно колено, но даже так нависает над ребёнком. Замечает в глазах мальца золотой блеск своих доспехов.

— Нет, — отвечает ребёнку кустодий. — Меня зовут Дио. Но я знаю Императора.

Он расстёгивает свой алый плащ, отмеченный палатинской аквилой, гербом самого Владыки Людей. Складывает и протягивает грязному малышу, который берёт подарок трясущимися руками. Возможно, мальчику выпадет долгая жизнь, и плащ прослужит ему одеялом до самого конца. А возможно, ребёнка убьют завистливые охотники за реликвиями. Диоклетиан знает, что́ более вероятно в эти тёмные времена, но надеется ошибиться.

Второй раз он прерывает странствие у могилы Каэрии. В память о ней не воздвигли скульптуры, её не положили в изукрашенном склепе, достойном той, кто так долго и преданно служила Императору и человечеству. Лишь ниша в костнице. Ёмкость в стене. И там даже не упокоены её останки.

Когда-то Сестёр хоронили здесь в гробницах, но многие из них разорили банды имперских фанатиков, с годами всё более ярых в своей вере. Тела «бездушных ведьм», давно уже истлевшие до костей, погрузили в святую воду, после чего сожгли на кострах, окружённых ликующими и плачущими почитателями Бога-Императора. Над некоторыми скелетами устроили суд, для чего их сшили освящёнными нитями. Жрецы и жрицы святейшего, преисполненного любви и ненависти Бога-Императора признали мёртвых колдуний виновными в чернейшей ереси.

Осквернили и гробницу, где лежала Каэрия. Кустодий так и не нашёл тело Сестры, поэтому в новой могиле покоился лишь её клинок. Он отследил похищенный меч до чёрного рынка в Ашрипуре, что на другой стороне Терры, вернул во Дворец и лично похоронил.

Сегодня ночью он проводит пальцами по табличке, отмечающей её жизнь и смерть, но задерживается лишь для того, чтобы попрощаться. Он ненавидит такие моменты, ведь они не приносят чувство смирения с утратой, а саднят, как незаживающая рана.

Он продолжает спускаться по Дворцу. Глубже. Всё глубже. Проходит в двери, которые на протяжении поколений не видел не один человек. Мимо своих собратьев, как равных ему по возрасту и опыту, так и тех, кого создали за минувшие годы. Тех, кто никогда не внимал Владыке Людей при жизни, кто знал Его лишь как мёртвого Бога-Императора. Одни обращались к нему по званию. Другие звали его Дио.

Глубже. Ниже.

В двери, тайные двери, сокрытые рядом с прославленными, пышно изукрашенными вратами. Мимо вырезанного образа Неумирающего Императора: череполикого мага-воина на громадном троне, вечно живущего на грани смерти, внушающего ужас Своим величием.

В последнюю створку, что открывается лишь каплей крови трибуна, чьи несокрушимые замки отпираются на протяжении часа.

И в самое внутреннее обиталище, где стены имеют неприятный органический вид — по их диковинным очертаниям кажется, что они сложены из хребтов. Диоклетиан подходит к Золотому Трону — уж какому есть, — и его родичи, облачённые только в плащи, набедренные повязки и чёрные шлемы, расступаются в знак уважения.

Он медленно поднимается по ступеням. Не без уважения, но и без слепого преклонения, какого ожидали бы жители Империума. Поведение кустодия ужаснуло бы их. Впрочем, их здесь ужаснуло бы всё, и поэтому им никогда не позволят узнать правду об этом месте.

Наконец Диоклетиан предстаёт перед своим государём.

Его взгляд скользит мимо свисающих проводов, похожих на потроха, мимо механизмов жизнеобеспечения, которые монотонно пощёлкивают, сквозь клубы противогнилостной взвеси, обновляемой каждые девять секунд. Мимо пакетов для крови и эликсиров жизни, подсоединённых к жилам создания на троне. Если сравнивать с тем, как престол изображают на величественных и грандиозных произведениях искусства, то он выглядит как простое кресло. Как трон, без той прописной «Т», что превращает его в спасение и проклятие всего рода людского.

Он смотрит на неумершую оболочку чего-то, что когда-то было — и каким-то немыслимым образом остаётся — человеком. На то, что по меркам обычных людей не могло жить и, вероятно, не жило. Нечто, измученное своим невозможным существованием, физически истощённое и психически раскормленное изобилием душ, которое ему приходится поглощать каждый день своего нескончаемого мучительного бытия.

Но приходится ли? Возможно, он хочет этого. Жаждет.

Сняв шлем, Диоклетиан преклоняет колени перед своим государем. Сначала он молчит, опустив голову и закрыв глаза. Как ни странно, именно здесь он не чувствует ненависти к примархам, не гневается на легионы за их предательство, не горюет из-за саморазрушительной природы человечества. В эти секунды, когда между воином и господином висит безмолвие, Диоклетиан ощущает лишь гнёт веков. Бремя своей неудачи — ведь он не сумел защитить этого человека. На него давит осознание того, что если бы Десять Тысяч справились, то Император до сих пор был бы с ними. Как человек, а не как скелет, безмолвно вопящий в полночный мрак лишь ради того, чтобы дать человечеству ещё пару тысячелетий.

Кустодий поднимает взгляд. Диоклетиан пристально смотрит на то, что осталось от лица его государя, и в то мгновение они кажутся двумя сторонами медали: создатель и создание, живой труп и бессмертный лик напротив него. При каждом вздохе воин втягивает в себя запах Трона — едкую вонь перегруженных машин, не способную полностью скрыть до конца более тонкие нотки алхимических соединений и биологических отходов. А под ними таилось самое худшее: лёгкий привкус разложения.

Диоклетиан кладёт копьё у ног Бога-Императора и задаёт свой вопрос:

— Мой государь, видишь ли ты сны?